?

Log in

No account? Create an account

О персональной ответственности.
Война на Севере
pavel_vish
В училище преподаватель профильных кафедр постоянно напоминали нам о личной ответственности штурманов. Многократно описывалась ситуация, когда командир то ли в силу ложно понятой задачи, то ли в результате недоразумения отдаёт приказ, который может привести к навигационной аварии/происшествию. При этом повторялась примерно такая фраза: «И тогда вы берёте КРАСНУЮ ручки, записываете все обстоятельства в навигационном журнале и несёте командиру корабля для ознакомления. И добиваетесь, чтоб подписал!» С учётом того, что ручкой в навигационном журнале вообще писать нельзя – и это было первое, что мы усваивали по навигации,- слова про запись КРАСНОЙ пастой врезались в память. И таились там, в глубинах. До поры, до времени.

И такая пора у меня наступила – на второй год службы, в Гремихе. Скр-126, на котором я тогда быковал (был бычком, т.е. – командиром штурманской боевой части), заступил в навигационный ремонт с готовностью к выходу 120 часов. Каково, а? 120 часов – это пятеро суток, это ж здорово! Я совсем недавно пришёл на корабль, переведясь с скр-16. Эдик Гиндин, едва дождавшись моего появления, вручил мне ключи от секретного ящика, сделал ручкой и умотал вместо меня на Каспий, едва успев на Воровский.

А мне всё в боевой части не понравилось. Нет, не то, что не хватало 3 секундомеров, 8 часов 5-2ЧМ, двух параллельных линеек и бессчётного количества измерителей, нет. Это-то как раз обычное дело. Эдик был человеком весёлого нрава, добрым – и пофигистом. Беспредельным. Вместо чётких предварительных расчётов на картах были какие-то полустёртые пометки плотницким карандашом, корректура 1 комплекта закончилась месяца за два до моего прихода, а ключи от секретного ящика оказались не нужны – замки были безнадёжно сломаны. Техника работала, но гирокомпас подозрительно долго реагировал на повороты - подсвечивая фонариком в окошечко бадьи, я с трудом разглядел там чувствительный, в мутной поддерживающей жидкости плавали лохмотья и волосья. Электрик что-то рассказывал насчёт «да три месяца назад меняли жидкость», но сознался, что за полтора года службы ни разу стол не откручивал.

Таких незначительных, по мелочи, вопросов накопился вагон. Поэтому и выход в навигационный ремонт на 30 суток я принял как подарок судьбы для исправлеия ситуации. И взялся исправлять. Заполучив добро командира (капитан-лейтенант Персиянов, красавец с усами!), я выгрузил чувствительный, вылил этот питательный бульон из бадьи, и отправился сдавать шарик на поверку в гидрографию, рассчитывая там же разжиться глицерином, бурой и формалином для шаманского ритуала по замене поддерживающей жидкости.

Вернулись мы с электриком, навьюченные, яко ослы, а на корабле приготовление… К бою и походу, да.

В каюте командира сидел НШ дивизиона Леонид Иваныч Ромашко – милейший человек, чуть картавящий, необыкновенно шарманисто произносивший этим выговором командные и прочие слова военно-морского обихода. «Штурман! – заголосил Персиянов,- через два часа выходим на обеспечение единички! Подводники очень просят, у них контрольный выход на боевую»
Ещё год назад гремихинская противолодочная бригада была ОВРой в составе 3 флотилии пл под знаменем «дяди Саши» Устьянцева, человека легендарного, отказать ему, даже перейдя в только что созданную Кольскую флотилию, было невозможно. Насколько я понял из дальнейших инструктажей, даже с ОД флота предполагаемое обеспечение не согласовывалось – так велик был авторитет дяди Саши в «краю летающих собак».

«Так что, идите, штурман, готовьтесь, компас запустили?» - «Какой компас, товарищ командир, я ж чувствительный выгрузил?» - «Как выгрузил? Кто разрешил?» - «Так вы и разрешили, и жидкость слил…» - «Как слил?!!»

Уговоры и угрозы, попытки перечитать руководство по эксплуатации ГК «Курс-4» ни к чему не привели – на замену жидкости требовалось минимум 2 часа, а потом компас надо было открутить на незатухающих колебаниях 3 часа, потом на затухающих ещё минимум 2, потом несколько часов пеленговать отдалённый ориентир… Физика была против.
Но физика далеко, а я близко: «Идите, готовьтесь, товарищ лейтенант – пойдём по магнитному. И помните, вы несёте персональную ответственность за безопасность кораблевождения!»

Вот когда я про персональную ответственность услышал, то вспомнил училищных преподавателей с их мантрой про красную ручку. Поднявшись в штурманскую, я взял навигационный журнал и расписал красной ручкой все обстоятельства этого приготовления, включая свои сомнения в качестве проведения девиационных работ. И оставил место для подписей командира и старшего на борту – Ромашко.

Вскоре они оба ввалились в штурманскую: «Прошу ознакомиться, товарищ командир, и подписать,» «Что?! – возопил Перс,- вы что себе позволяете, штурман, как вы смели ручкой в навигационном журнале…» И на тон ниже: «Что вы здесь за чушь понаписали…», прочитал – и расписался, закусив ус… Ромашко, перехватив у него из рук журнал, прочитал, крякнул – и тоже расписался.

Они оба надели тулупы и зимние шапки, вылезли на открытый мостик и не слезали с него все последующие двенадцать часов выхода, периодически вызывая меня к себе и шпыняя за то, что в нактоузе магнитного компаса плавают хлопья белой пены, а на картушке невозможно прочесть румбы, а также за то, что прогноз не оправдывается, а также за то, что солнце зашло на 4 минуты позже табличного времени, а также за то, что… В-общем, я тоже надел тулуп и торчал на ходовом, время от времени спускаясь в штурманскую, чтобы определиться по РЛС…

… Ошвартовались рано утром. Намерзлись, хотя зима ещё не пришла. Спать хотелось неимоверно. «Штурман, – позвал меня командир, - навигационный журнал переписать, я уже дал команду секретчику, получите у него чистый бланк за тем же номером, а этот сожжёте при мне. Срок – к обеду.»

Такие дела.